Международный день памяти о чернобыльской катастрофе, учрежденный Ассамблеей ООН в 2016 году, отмечается ежегодно 26 апреля. В результате взрыва был полностью разрушен реактор 4-го энергоблока ЧАЭС, в атмосферу было выброшено несколько тонн радиоактивных веществ. Накануне в ТАСС состоялась пресс-конференция, посвященная презентации национального доклада «40 лет Чернобыльской аварии. Итоги и перспективы преодоления ее последствий в России», подводящего итоги четырех десятилетий научных исследований и практических работ по минимизации последствий аварии. О главных уроках аварии для атомной отрасли и всего общества, новых стандартах безопасности АЭС, научных разработках будущего, основанных на опыте Чернобыля, и решении медицинских вопросов, появившихся вместе со взрывом 40 лет назад, рассказали ликвидатор аварии на ЧАЭС, научный руководитель НИКИЭТ им. Н. А. Доллежаля Евгений Адамов, академик РАН, научный руководитель ИБРАЭ РАН Леонид Большов, генеральный директор ГНЦ им. А. И. Бурназяна ФМБА России, Заслуженный врач РФ член Общественного совета Росатома Юрий Удалов, советник генерального директора ИБРАЭ РАН Игорь Линге и заведующая лабораторией ИБРАЭ РАН Елена Мелихова. А руководитель редакции ТАСС «Наука» Андрей Резниченко представил мультимедийный проект ТАСС и Росатома «Чернобыль. Время осмысления» к юбилею аварии.
Память и уроки
– Годовщина Чернобыля отзывается памятью о героизме – пожарных, работников станции, ликвидаторов – всех, тех, кто первым встал на пути огня, – говорит директор ИБРАЭ РАН Леонид Большов. – Но важно извлечь уроки из прошлого. В первые же дни после аварии были совершены подвиги и достигнуты выдающиеся результаты: в течение двух недель удалось существенно ограничить выбросы, а затем и полностью их прекратить. Саркофаг над аварийным блоком возвели в невиданно короткие сроки, а людей из наиболее загрязнённых мест переселили. Вблизи Чернобыля город Припять в течение суток оказался эвакуирован. Из тридцатикилометровой зоны, с самых заражённых территорий, вывезли около сотни тысяч жителей.
Но не обошлось без ошибок. В первую очередь к ним стоит отнести недостатки информационной политики. Данные о последствиях Чернобыля, о самой аварии вскоре засекретили – на несколько лет это стало табу. Когда же информация наконец открылась, в обществе уже накопилось недоверие. А когда хлынул поток противоречивых сведений, это только усугубило негатив, бросив тень и на атомную энергетику, и на само восприятие чернобыльской трагедии. Начиная с 1996-го, с десятилетия аварии, мы готовили национальные доклады, в которых обобщали данные о причинах, последствиях и уроках Чернобыля в самых разных аспектах. Сегодня мы представляем очередной доклад к сорокалетию трагедии.
В первом разделе точно и взвешенно описаны и достижения, и ошибки. Доклад опубликован на сайте института ИБРАЭ – можно скачать и прочитать. В выводах по первому разделу подробно изложено об уроках для аварийного реагирования. Надо сказать, что для страны, даже специалистов атомной отрасли, авария стала громом среди ясного неба. Хотя в 1986-м уже существовали бригады оперативной помощи атомным станциям, в сознании прочно сидела иллюзия: тяжёлая авария невозможна. Даже после того, как в 1979-м на американской станции «Три-Майл-Айленд» произошло расплавление активной зоны, у нас сочли, что к нам это не относится, хотя неблагополучные сигналы на разных блоках случались.
Что же мы имеем сегодня? В 1994-м был создан и работает аварийно-технический центр. В 1997 создан кризисный центр Росэнергоатома и целая сеть поддерживающих его центров технической поддержки. Один из них – в институте ИБРАЭ. В том же году мы начали круглосуточную поддержку МЧС России. В 2000 году заработал институционный кризисный центр Минатома. С 2001 года проводятся десятки учений в год: объектовые, отраслевые, межведомственные, даже международные. В 2011 году эта система выдержала испытание Фукусимой. С помощью российского программного кода мы оценили критические моменты взрывов водорода на разных блоках АЭС «Фукусима-1». Информация, которая вскоре была получена, подтвердила точность прогноза. Был оценён выброс на территорию Японии, рассчитаны самые неблагоприятные сценарии загрязнения российского Дальнего Востока. Даже в самых невероятных предположениях было показано: опасности для населения – ни для взрослых, ни для детей – нет. Все эти данные Сергей Кириенко доложил председателю Правительства Владимиру Путину. На их основании были приняты взвешенные решения, и никаких чрезмерных мер в России предпринято не было.
Последнее, о чём важно сказать: современные информационные технологии открывают новые горизонты и для аварийного реагирования, и для безопасности самих энергоблоков. Продукт, разработанный нами совместно с отраслевым институтом ВНИИАЭС, позволяет в реальном времени – быстрее, чем само время – просчитывать сценарии от нормальной эксплуатации до тяжёлой аварии и отрабатывать меры предотвращения катастрофы.
Ниже порога чувствительности
– Эффекты воздействия радиации начали изучать почти сто лет назад, в связи с деятельностью врачей-радиологов, и, в целом к моменту аварии, уже сложились отчётливые представления об опасности доз облучения, – добавляет Игорь Линге. – Если отвлечься от нюансов и выразить это в одной шкале, то до 100 миллизивертов разовой дозы не было зафиксировано никаких эффектов, значимых с точки зрения медицины. И только выше ста обнаруживались определённые отдалённые последствия в результате длительных исследований. Тысяча миллизивертов, один зиверт – это где-то граница, за которой могут проявляться реакции крови и тому подобное. Ну а десять тысяч – это практически гарантированный летальный исход. С учётом этой информации посмотрим на то, что произошло в последние годы в части оценки доз для ликвидаторов и населения. По ликвидаторам были опасения и много разговоров о том, что вся система дозиметрии, которая работала, была чисто бумажной и не отражала реальной картины. Если сравнить паспортные дозы облучения и вычисленные по по сложной методологии, где для огромной когорты ликвидаторов выверялись эти показания документов, справок, на основе маршрутов: где были, когда, кто видел, свидетели и так далее, и так далее, то видно, что подавляющее большинство получило дозы ниже допустимых. Лишь небольшая когорта демонстрирует превышение допустимого предела. Что касается населения, то острые дозы были в начале, первые два года. Сейчас ситуация нормальная.
Если сравнить вклад различных компонентов: а именно доз от аварии, природных, и от медицины, для диапазона лет 2015, 2024 для различных областей РФ, то видно, что только в Брянской области, в юго-западных районах, вклад Чернобыля чуть-чуть заметен. В этом основная особенность ситуации и Национального доклада: что в части последствий аварии все быстрые процессы закончились, идёт тихое улучшение. В первые годы оно происходило быстрее, а сейчас, в основном за счёт радиоактивного распада, ситуация неуклонно улучшается, и даже в юго-западных районах Брянской области по дозам она вполне оптимистична. Что касается других проявлений – это повышенная концентрация в объектах: грибах, диких животных. Эти эффекты есть, и они будут ещё какое-то время продолжаться. Такова ситуация по ключевому вопросу темы, дозам облучения ликвидаторов и населения. Но видна тенденция роста суммарных доз облучения, за счёт увеличения доли медицинских облучений. В абсолютном измерении это все медицинские процедуры, которые приводят к повышенному облучению. При этом одна КТ-процедура – это примерно доза облучения за жизнь населения, проживающего вблизи современной АЭС. Причём это абсолютно безопасная доза.
У фобий глаза велики
– Несколько слов о проблеме общественного восприятия последствий Чернобыльской аварии, – добавляет Елена Мелихова. – С этой проблемой научное сообщество впервые столкнулось в начале девяностых, и, к сожалению, она до сих пор не теряет своей остроты. В первую очередь речь идёт об оценке тяжести медицинских последствий катастрофы. Учёные уже много лет подряд утверждают: при всей чудовищной тяжести гуманитарных последствий, масштаб собственно медицинских потерь оказался ограниченным. Данные это подтверждают. Число погибших в результате радиационного воздействия после Чернобыльской аварии за прошедшие 40 лет в трёх пострадавших странах оценивается несколькими сотнями случаев. Это максимум. Однако в общественном мнении сложилось представление о количестве жертв, намного превышающем реальные цифры. Результаты двух опросов общественного мнения. Люди отвечали на вопрос: сколько всего человек погибло от радиационного воздействия в результате аварии на Чернобыльской станции? Первый опрос проводился в 2012 году – четверть века после Чернобыля и год после Фукусимы. В нём участвовали жители четырёх регионов Российской Федерации, 1500 респондентов. Второй опрос мы провели в 2023 году – это был онлайн-опрос на платформе «Яндекс Взгляд», в нём приняли участие 1000 респондентов из 75 регионов страны. Напрямую сравнивать результаты некорректно, но чёткая закономерность прослеживается. Вы видите: примерно 30% респондентов считают, что в результате действия чернобыльской радиации погибли тысячи человек. А около 60% полагают, что жертвами стали десятки тысяч, сотни тысяч и даже миллионы.
Такое расхождение между общественным мнением и научным знанием представляет собой потенциальный риск для программ планируемого масштабирования атомной энергетики в нашей стране. И, более того, является источником возможных конфликтов между обществом и органами власти во всех случаях, связанных с обеспечением радиационной безопасности населения. Мы пытались работать над тем, чтобы сократить этот разрыв. Наш новый национальный доклад в целом призван этому содействовать. Поскольку задача стратегическая, мы призываем и журналистов: внимательно ознакомиться с докладом, разобраться и донести до людей научные оценки последствий аварии.
Клинику не заклинило
– Сегодняшнее мероприятие призвано не допустить искажения объективных данных, собранных за сорок лет, и донести их до широкого сообщества, чтобы извлечь верные уроки из отдалённых последствий и эффектов, – говорит генеральный директор ФБМЦ им. Бурназяна Юрий Удалов. – Главное – понять, как сработала система: с точки зрения безопасности, клиники, эпидемиологии, развития атомной промышленности. Как она изменилась и какие правильные выводы были сделаны. Возвращаясь к дням аварии, важно вспомнить имя члена-корреспондента АН СССР Ангелину Гуськову, которая возглавляла клиническое направление лечения раненых и поражённых, поступавших в Центр Бурназяна – тогда клиническую больницу № 6. Это было единение всей страны, сообщество всех ведомств, включая Минобороны и Третье Главное Управление, созданное для обеспечения безопасности. Центр Бурназяна – правопреемник Института биофизики, основанного в 1946 году по указанию Курчатова. Из маленькой радиологической лаборатории он вырос в центр, отвечающий за противоаварийное реагирование.
Зарубежные коллеги высоко оценили нашу работу. В 1996 году Государственному научному центру Бурназяна присвоили статус сотрудничающего центра Всемирной организации здравоохранения по противоаварийному реагированию. Это и есть признание: всё было сделано правильно. Общее количество аварий, в которых участвовала система нынешнего Федерального медико-биологического агентства как преемника, – превысило 350. И в каждой из них прямо или косвенно задействовалась система помощи, отработанная в те годы. Уже через полтора часа после событий медики включились в работу, а через двенадцать часов – действовали на месте. Первая бригада прибыла из нашего центра, провела сортировку. В течение суток все подготовительные процедуры были завершены, пациенты выписаны. Медико-санитарная часть Припяти приняла первых пострадавших, провела первичную сортировку. Без неё невозможна оценка тяжести и маршрутизация.
Далее пациенты поступали в клиническую больницу № 6. 247 человек доставили одномоментно в первые двое суток. Были сделаны верные прогнозы и распределение степеней острой лучевой болезни. По-настоящему тяжёлые пациенты, 106 человек с острой лучевой болезнью, поступили в клинику практически одновременно. В приёмном отделении проводилась сортировка. Первая задача – дезактивация, оценка первичных и вторичных симптомов, йодная профилактика. Медицинские последствия были минимизированы – лишь у детей произошло возникновение отдалённых заболеваний, таких как опухоли щитовидной железы, связанные с воздействием ионизирующего излучения. Других отдалённых стохастических эффектов не возникло – в этом огромная заслуга наших коллег из Обнинска, из ГНЦ и других институтов, наблюдавших пациентов вместе с нами.
Основной проблемой стали обширные лучевые ожоги и кишечный синдром, изменения клеточного состава крови. Мы, конечно, реагировали и работали с ними. Первый враг – ожоги. Именно они привели к тем немногочисленным летальным исходам, которые случились при дозах, несовместимых с жизнью. Правила, написанные кровью, сохраняются до сих пор. Каждая строка – отдельный подвиг врачей, которые проводили обработку, принимали верные решения и научились идти в нужном направлении. Сегодня это применение клеточных технологий при радиационных ожогах.
Большая научная работа ведётся с госкорпорацией «Росатом». В Государственном научном центре до сих пор действует отделение острой лучевой патологии и специализированное приёмное отделение – структуры, готовые к оперативному реагированию. Отработана профилактика инфекционных осложнений, противогрибковые и противовирусные препараты. Все эти схемы прямо и косвенно вошли в лечение гематологических больных. Принципы те же. Они постоянно отрабатываются – не только на тренировках, но и при лечении пациентов. Говоря о лечении лучевых ожогов, мы отмечаем Центр биомедицинских аддитивных технологий, созданный по распоряжению руководителя ФБМА. Сегодня у нас широкая линейка технологий, которые используются, в том числе, для бойцов СВО. Это единые технологии двойного назначения, но сейчас они работают на благо наших людей. Например, трансфузионная терапия: профилактика вторичной болезни, благодаря облучению компонентов крови перед введением. В 1986 году пришли тысячи доноров, чтобы сдать кровь и её компоненты – обеспечить потребности в полном объёме. Трансплантация костного мозга: ещё задолго до аварии, в 1975 году, в стенах ГНЦ Бурназяна провели первую гистосовместимую трансплантацию костного мозга, то есть за десять лет до аварии эти технологии уже применялись. Вот показательный слайд: 100% облучённых в дозах 2–4 Гр выжили; 70% – при дозах 4–6 Гр; и даже два пациента с дозами 8–10 Гр, которые считаются пограничными и часто несовместимыми с жизнью.
Было сделано много уроков на будущее. Но главный – в случае трагедии нужно создать систему, обеспечить межведомственное взаимодействие и наблюдение. Диспансерное наблюдение и система ФМБА, преемник Третьего Главного Управления, до сих пор сохраняет внутреннюю коллаборацию со всеми ведомствами. Прежде всего – с Росатомом, пациенты которого на постоянном контроле, мы продолжаем обследовать и динамически наблюдать их. Создан межведомственный экспертный совет, куда обращаются ликвидаторы, получил дозы или проживал на загрязнённых территориях. Мы продолжаем эту социальную работу, чтобы помочь людям. Сегодняшние направления нашей работы чётко соответствуют постулатам, которые дала нам авария. Первичная сортировка, повторная сортировка, максимально ранняя помощь, специализированная помощь в подготовленных подразделениях, включая асептические блоки. Каждый пациент – одна палата, один пост. Ещё одна практическая реализация – национальные медицинские рекомендации по лечению острой лучевой болезни у взрослых. Они находятся на финальной стадии утверждения. Этот труд, написанный кровью, при возникновении любой запроектной аварии или внештатной ситуации даст нам возможность оказать помощь быстро, точно и в срок – как тогда, так и сейчас.
Неоспоримое доказательство
– Трое присутствующих здесь могли бы служить не столько докладчиками, сколько живым свидетельством того, что ликвидаторы способны жить долго, – говорит Евгений Адамов. – Я, пожалуй, представляю собой наиболее весомый экземпляр в подтверждение этого довода. С самого начала, отправляя 26 апреля Легасова – он вошёл в первую группу под руководством Бориса Щербины, – я обвешивал его дозиметрами, чтобы точно знать дозу, с которой он вернётся. Он летал туда часто, и мы тщательно контролировали эти показатели. Точно так же я подходил и к себе. Однажды у меня стащили дозиметр, кому-то приглянулся его блеск, не иначе. Но я прекрасно знаю свою дозу: на ногах у меня около сотни рентген, на макушке – пятьдесят один. Всё не просто замеряли – проверяли в Курчатовском институте на счётчиках излучения человека. Когда я оказался в американском центре, где проход сопровождался не только режимным, но и дозиметрическим контролем, то меня раздели почти до трусов, но тело продолжало «звенеть». Я объяснил: раздевать незачем, это последствия того, что за три месяца пребывания в Чернобыле осело в моём теле. Мне восемьдесят семь лет, я считаю себя в здравом уме и твёрдой памяти.
Несколько слов о ликвидаторах. Скажу вновь: этих людей надо сравнивать с космонавтами. Разница в том, что космонавты, готовясь к полёту, знали условия, в которых окажутся. Им предстояло лишь проверить, совпадает ли знаемое с реальностью. Люди, шедшие ликвидировать Чернобыльскую аварию, не ведали, что их ждёт. Наше образование – и сейчас в этом смысле страдающее – не давало им трезво оценить ситуацию. Я полагал, что у японцев, когда случилась Фукусима, всё было иначе: их менталитет повреждён Хиросимой и Нагасаки; с детского сада им объясняют, что такое гамма-облучение, альфа, нейтроны, как выглядят те или иные дозы. Они были готовы к аварии: когда ликвидаторы отправлялись из Токио, многие писали завещание. Вот что жило в их сознании. Поэтому люди, прошедшие через это, заслуживают глубочайшего уважения. И хорошо, что им потом предоставили отличную медицинскую помощь. Это опыт тех самых хибакуся: пережившие ту аварию в Японии жили и живут дольше, чем аналогичная категория людей, не прошедших через испытание. Та же ситуация и у нас.
Что касается ядерной энергетики – положение далеко до идеального. Прогнозы 1970-х, эйфория первых лет предполагала, что она займёт достойное место в энергообеспечении к концу века. Причём тогда казалось, что органики ещё много. Возьмём нашу страну: в 1954-м мы запустили первый реактор. Думаете, после этого начали развивать ядерную энергетику? Иногда кажется, что мы всё время шли впереди всех, но ничего подобного. Курчатову приходилось бороться за то, чтобы начали строить Нововоронежскую станцию, а когда он ушёл из жизни, стройку прекратили и не возобновляли, пока не приобрёл должного веса Анатолий Александров. У нас накопилось отставание от стран, шедших впереди, – той же Англии с такими же блоками, как у нас. Никакого колпака, канальные реакторы, часть из них до сих пор эксплуатируется.
И теперь мы фактически вышли на уровень ниже возобновляемой энергетики, которая за эти годы совершила гигантский рывок. Если всё сложить – а в возобновляемую энергетику входит не только солнце и ветер, но и гидроэнергетика, и даже то, что получают из отходов – отличные биоустановки есть в Германии, и маленькие гейзеры, и всё нестандартное – 85 % энергии сегодня производится из органики. Политические лидеры 1950-х могли считать, что у нас всего много: и нефти, и газа – тогда ещё не очень использовавшегося, и угля. Сегодня ситуация иная. По оценкам зарубежных специалистов – для исчерпания всех трёх видов органики остается 150 лет, и это недалёкая перспектива. Значит, нужно искать возможности энергообеспечения не только органическими ресурсами. Очень хорошо, что за эти годы развилась возобновляемая энергетика, но она показала свой предел и точно не станет базовой в мире. Очевидно, эту роль должна сыграть ядерная энергетика.
Существует точка зрения, что аварии – прежде всего Чернобыльская – стали причиной того, что атомная энергетика не развивалась так, как могла. Но на самом деле развитие коррелировано с оценкой запаса органики. Как только обнаружились шельфовые запасы, как только началась сланцевая революция – интерес к атомной энергетике пропадал. Как только оценки становились более внятными – он возвращался. Мы видим это сейчас: Америка, четыре указа Трампа по этому поводу. Европа, которая, казалось бы, с подачи Меркель навсегда прощалась с атомной энергетикой, – вернулась к ней в полной мере, и в самой Германии решение об отказе названо большой ошибкой.
Подвиг строителей
То, что 26 апреля произошла авария, а в ноябре удалось создать саркофаг – подвиг наших проектантов и строителей, в необычных условиях. Мало кто помнит сейчас: станция не относилась к Средмашу. Все беды связывают с не Минэнерго, а со Средмашем, Минатомом. Но станция эксплуатировалась в Минэнерго – даже не Союза, а Украины, такова была организационная структура. И Минэнерго в первые дни, с 26-го по 15 мая, пыталось соорудить то, что теперь называют саркофагом. Подвозили бетононасосы, качали бетон – но стеночка не появлялась. Бетон растекался, и на том дело кончалось. Пятнадцатого мая работу передали Средмашу. Проектные работы выполнял Ленинградский – ныне Петербургский – институт, сейчас объединённый Атомэнергопроект, раньше ВНИПИЭТ. Там работал выдающийся проектант Владимир Курносов. Когда он приехал впервые, я водил его по четвёртому блоку; он ходил с блокнотом и делал пометки: «Вот здесь перемычка уже ничего не несёт. Здесь лучше самим обрушить плиту, чем ждать, пока упадёт». Именно этим институтом был создан уникальный и недорогой проект. Все работы в те годы стоили 350 миллионов рублей (не тех, к которым мы привыкли сегодня, – разделите на 0,6: таково было соотношение рубля и доллара: около 500 миллионов долларов за саркофаг, сооружённый в тех условиях). Сравните со стоимостью нового саркофага, построенного с западной помощью, – и вам станет ясно, что такое эта помощь и куда на самом деле уходят деньги. Более 1,5 млрд евро было затрачено на новый саркофаг, хотя в нём не было тех условий, что в 1986-м.
Работа началась письменным распоряжением Юрия Маслюкова, сменившего Щербину. Щербина пробыл там до шестого числа, потом – Маслюков. Он начал бегом собирать информацию, я заканчивал. Там есть точки, где излучение достигало 12 р.ч. , это было измерено ручным дозиметром. Помню, как падение одного манипулятора – робота, который не сумел перескочить через спутанные кабели, – обошлось мне в 15 рентген. Позже я предъявил претензию его создателю, но он расплатился со мной бутылкой хорошего коньяка.
До сих пор живёт множество фейков – о причинах, о медицинских последствиях. Потому мы договорились, прежде всего с будущими представителями ИБРАЭ, что возьмут слово ключевые институты, владеющие реальной информацией, – а не те, где «я заслуженный человек, мне кажется». В 1992-м, готовясь к Парижской конференции, которая должна была пройтись по всем авариям, объяснить их причины и указать пути предотвращения, мы впервые достигли консенсуса. Эти же институты – не все их представители уже с нами – составили доклад, и сделали публикацию в журнале «Атомная энергия».
Что касается медицинских последствий – экспертную оценку аварии дал коллектив ФБМЦ, люди, знающие не понаслышке, – те, кто занимается этим сорок лет, кто готовился десятилетиями. Ещё раз хочу повторить: 247 человек привезли, полагая, что у них острое лучевое поражение. Их доставили в больницу № 6, к легендарной Гуськовой. Был приглашён из Америки доктор Гейл, специалист по пересадке костного мозга. И когда он уезжал, сказал: «Мне нечему было учиться у медиков России. Я сам учился у Ангелины Константиновны». Эта женщина до недавнего времени – мы её потеряли недавно, ей было уже за девяносто, – когда звонила мне по телефону, моя помощница удивлялась: «Какая девушка тебе звонит ясным, чётким голосом?» Она излагала всё вполне адекватно, без старческой вялости. Она была ключевым человеком. Помогала и Леониду Ильину, который возглавлял институт Бурназяна и, по сути, все эти работы в нашей стране.
Несколько лет назад в лучших вузах страны провели опрос – как теперь принято, с тремя вариантами ответа на вопрос: «Сколько людей погибло в результате Чернобыльской аварии?» Варианты: до 1 000, около 10 миллионов или больше 10 миллионов. К моему великому удивлению – это действительно наши передовые вузы! – значительная часть молодёжи ответила утвердительно и на первый, и на второй вопросы. Примерно по 20% считают, что погибли либо миллионы, либо около миллиона. На самом деле из 134 человек, у которых подтвердилась острая лучевая болезнь, 30 погибли быстро, двое не от облучения, а от травм, полученных непосредственно в момент аварии. И 28 – те, кто был переоблучён так, что никакая медицина уже не могла им помочь. Всех остальных вытащили соратники Юрия Дмитриевича.
Наши ликвидаторы живут дольше, чем люди того же возраста, по двум понятным причинам. Первая: на работу отбирали людей с учётом здоровья – так называемый эффект здорового рабочего. Вторая: им предоставили хорошую диагностику. А если человек проходит диспансеризацию, и онкологию, выявляют вовремя, он лечится. Если же запустить до четвёртой стадии – прогнозы плохие. Сегодня уже можно забыть о медицинских последствиях чернобыльской аварии.
РБМК. Пора ли делать выводы
Что происходит по выводу из эксплуатации реакторов РБМК? Было три подхода к этому снаряду. Первый: Политбюро сразу пыталось принять решение о выводе всех станций. Меня назначили на место Доллежаля директором института, который разрабатывал этот блок. Перевели меня туда в октябре-ноябре, а в начале следующего года был разговор со Щербиной: «Готовится такое решение о выводе». Я ответил: «Можете выводить, но с энергией в Советской стране было далеко не так, как сейчас. Сейчас можно вывести одну станцию, другую – атомную, неатомную. У нас большой запас энергии, потому что промышленность её не потребляет (в 2022 году ситуация измениласьзаработали военные заводы, потребность выросла. А так – с восьмидесятого года мы болтаемся на уровне тысяча плюс-минус ноль. Тот же уровень экономики, что с 1989-го). Тогда Борис Щербина потребовал от меня расписку, что аварии не будет. Я не написал, что её не будет вообще. Я написал: «Все меры, которые надо принять, чтобы авария не пошла по этому сценарию, нам понятны». Подписался. Он убрал расписку в свой сейф. Я до сих пор её ищу и обращался к тем, кто должен был всё из кабинета вынести, – сказали, что ищу не в том месте.
Через несколько лет, когда Советский Союз распался и западному миру показалось, что можно хорошо наехать на Ельцина, планировалась Мюнхенская встреча. Тогда ещё «семёрка» приглашала Ельцина на приставной стул. Поступила информация, что на конференции ему предложат полностью вывести блоки с реакторами РБМК и ВВЭР, и вся советская атомная энергетика плоха. Ситуация скатилась до того, что Ельцину позволил написать письмо не руководитель Германии, а господин Гу Вайлер, который руководил одной из земель. А другой энтузиаст, заместитель Гайдара, вручную перевёз это письмо и через Гайдара передал Ельцину: «Мы заменим вам все блоки. А вы, поскольку денег нет, расплатитесь электроэнергией, которую будете передавать в Европу». Так случилось, что я знал Бориса Николаевича ещё с тех времён, когда он был первым секретарём обкома в Свердловске. Там был филиал Курчатовского института, мы вели с ними работу. У меня была возможность попасть к Борису Николаевичу. Я пришёл и сказал: «На вас наедут. Вы готовы принять какое-то решение?» Он говорит: «Наверное, придётся соглашаться. Тем более они придут, всё построят». Я говорю: «Борис Николаевич, соглашаться с ними можно только в одном: что надо закрыть самые небезопасные блоки в мире. Но не мы активно развивали атомную энергетику в первый период. Я говорил об этом в начале. Самые небезопасные – те, что строились, когда мы ещё не развернули работу. Например, английские блоки – у них тоже нет колпака, они такого же типа, как наш РБМК. Вот их и надо закрывать. Предложите международный проект с участием экспертов, которые понимают».
И такой проект был, я возглавил его с российской стороны. присоединились казахи – у них были хорошие специалисты, литовцы. С западной стороны – руководитель, который участвовал в комиссии по разбору аварии в Селлафилде. Она случилась примерно в то же время, что наша авария на «Маяке» в 1956-м году. Он начинал свою карьеру с разбора той аварии. Чем закончился проект? Семью томами, которые, конечно, никто читать не будет. Но фразой, которую мы три часа отрабатывали вместе с Джорджем Тайром: «Безопасность блоков, построенных в Советском Союзе, равна безопасности блоков западной постройки того же года ввода в эксплуатацию». Это дорогого стоит. Непросто было человеку, представляющему Западный мир, – и ему потом аукнулось – не выполнить политическую задачу, а сохранить научную честность. Таков был второй подход к снаряду.
И наконец, третий – в 2013 году, уже после того как пришёл Сергей Кириенко. Для новой команды на Ордынке, обновлённого руководства, стало понятно: назревают проблемы с кладкой, есть искривление каналов. Сергей Владиленович уже договорился о средствах на досрочный вывод блоков. Я единственный встал против этого решения, несу за это ответственность. Есть недостатки, ясные после многих лет эксплуатации. Понимание того, как строить безопасные блоки, далеко ушло. С другой – экономический эффект решения, которое потом было реализовано благодаря мужеству Кириенко. Лишь один человек против, а рядом – десятки специалистов и администраторов, твердивших: станции надо закрывать. И Сергей Кириенко тогда поддержал не меня, а нашу энергетику. Ибо иначе её ждал бы глубокий, сокрушительный провал.
Сегодня кажется, что вслед за первым поколением РБМК вот-вот начнут вывозить второе. А я считаю: раньше срока этого делать не стоит. Сейчас нескольким блокам продлевают срок до пятидесяти лет. В мире до сих пор работают более пятидесяти канальных реакторов – таких же, как наши. Часть из них тоже лишена защитной оболочки. Так что мы не изгои. Всё, что относится к РБМК, в той же мере относится и к другим реакторам. Взять хотя бы канадские «Канду» – их в мире немало, и к ним это относится даже в большей степени, чем к РБМК. Когда мы осознали проблемы реактора РБМК, мы изменили соотношение урана, воды и графита – тот физический параметр, о котором давно говорят, паровой коэффициент реактивности. На «Канду» его не изменить: если тронуть пропорции, придётся повышать обогащение топлива. Но «Канду» потому и «Канду», что работает на естественном уране. Изменишь – и он перестанет быть собой. И тем не менее, такие реакторы не просто работают – их всё ещё строят, пусть и не в великом множестве.
Я несу ответственность и за решение прекратить разработку канальных реакторов в нашей стране. Это было особенно горько в 1986-м, будучи уже фактически исполнительным директором Курчатовского института, меня перевели его возглавлять. Позже, уже министром, я объяснял своим сотрудникам: как я мог принять такое решение, зная, что у канальных реакторов есть преимущества, что никакой проблемы с «колпаком» нет и что всё можно довести до ума? Причина была в деньгах, их не было. И нам пришлось выбирать между стратегией и сиюминутной реальностью. А стратегия эта – не про сегодняшние тепловые реакторы. В условиях ограниченных ресурсов я принял решение прекратить разработку реакторов канального типа. Что поделать: мы потеряли целую страну, а вместе с ней – половину реакторов, на которых держалась энергетика Советского Союза и России.
Сводить отказ от РБМК к аварии, что случилась у нас, – ошибка. Для нас она самая болезненная, самая значимая для публики, хотя были и другие аварии, не привлёкшие такого внимания. Взять хотя бы аварию на «Маяке» – по масштабам, на мой взгляд, они примерно равны. Разница в миллионах кюри, но когда счёт идёт на миллионы – это уже одна и та же беда. Только туда не привлекли 600 тыс. человек, не было такого удара по менталитету, который потом сказывается на развитии технологий. Она прошла тихо, спокойно. Это вопрос: надо ли засекречивать или стоит всё открывать? Вот незадолго до аварии на Три-Майл-Айленд, за две недели или за два месяца, вышел фильм «Китайский синдром». И через два месяца – авария. Понятно, какое отношение было у американцев, только что посмотревших эту картину.
Идём на прорыв
Все крупные аварии объединяет одно: реакторы – разные, технологии – разные, а результат один – тяжелейшая авария с полной потерей реакторного объекта. Значит, есть системные, технологические корни тяжёлых аварий. И мы в 1992 году опубликовали в профильном журнале статью как предложение по комплексному решению проблем ядерной энергетики. Все пункты перечислены: исключение тяжёлых аварий, стопроцентное использование энергетического потенциала добываемого сырья, приближение к радиационно-эквивалентному захоронению отходов, отказ от перекладывания проблем на будущие поколения, технологическое усиление режима нераспространения и самое трудное – обеспечение конкурентоспособности. В том же году, уже министром, я докладывал эту концепцию, за двадцать пять лет она не изменилась.
Тепловая ядерная энергетика, даже если использовать торий, который нравится некоторым, не даст того, что даёт атомная энергетика при замыкании топливного цикла на быстрых нейтронах. Её возможности практически равны растущим потребностям человечества в энергии. Это возможно только при замыкании ядерного топливного цикла – и только на быстрых нейтронах. Политически это поддержали. Наш президент выступил тогда на саммите Тысячелетия в 2000 году с инициативой, которую основательно забыли. Я напомнил ему об этом в прошлом году, когда получал государственную премию. Об этой инициативе вспоминают по-разному: у нас продолжают её реализацию, за рубежом – тоже. Прошёл этап отрицания атомной энергетики. Тогда же, по нашим предложениям, родился проект ИНПРО – реализация той инициативы. Но тут же американцы встрепенулись: «Как это? Как это Россия впереди всех?» И открыли свой проект, по сути с теми же целями. Только сам проект ИНПРО усилиями наших же специалистов после 2000 года был провален, а вместо четырнадцати стран, готовых объединиться и сделать то, что мы сейчас делаем под Томском, мы потеряли десять лет. Сейчас в рамках этого проекта продолжаются территориальные упражнения, стоят они нам немало – Россия каждый год вносит 3 млн долларов. Я напомнил об этом Владимиру Путину, когда он вручал мне государственную премию. 23 года отделяют премию, которую нам вручили в 2024-м, от статьи, опубликованной в 1991-м, но наша сфера такова. Мы должны строить стратегии на десятилетия, потому что то, о чём мы говорим в науке, даёт эффект только спустя долгие годы.
В ходе празднования 80-летия атомной промышленности, Президент произнёс с гордостью: в 2030 году мы запустим в Томской области первую в мире ядерную энергетическую систему с замкнутым топливным циклом. Уже построено производство нового топлива для реакторов на быстрых нейтронах. Сам реактор будет запущен в 2028 или 2029, в зависимости от темпов стройки и наличия средств. Это наш технологический ответ не только на Чернобыльскую аварию, но и на все проблемы, накопившиеся к 1990-му году. Комплексный ответ. Называется он проектом «Прорыв». И если кто-то назовёт мне другой подобный проект технологического лидерства в нашей стране, буду признателен, но ме такие кроме этого неизвестны. Здесь мы опережаем дышащих в спину китайцев лет на пять–десять.
Ответы на вопросы
– Писательская и публицистическая активность вокруг Чернобыля, которая развернулась и при «перестройке», и после – принесла больше вреда или пользы?
– Евгений Адамов: Я бы не позволил вам присутствовать нигде в подобных обстоятельствах. Вся моя практика взаимодействия со средствами массовой информации, к сожалению, свидетельствует о том, что прессе интересны лишь сенсационные факты. Чем тяжелее и неприятнее событие, тем оно привлекательнее для журналистов. На это есть объективные причины: тиражи напрямую зависят от внимания общества. Вина за это лежит и на самом обществе. Человек устроен таким образом: его не привлекает благополучие, но любая необычность вызывает жгучий интерес. Впрочем, я пошутил, ибо существуют люди, посвятившие себя профессионализму. Взять, к примеру, Владимира Губарева: он занимался космической тематикой и нашей общей темой. Есть и те, кто заблуждался, получая неточную информацию, но впоследствии находил в себе мужество представить обществу исправленные данные. Увы, то, что мы наблюдали в ходе последней презентации – а именно рост числа людей, начиная с 2012 года, убеждённых в гибели миллионов, – отрезвляет. Вы, профессионалы, медики душ человеческих, выполняйте свою функцию честно. Прошу вас об этом.
– Сегодняшняя повестка наполнена подготовкой к возможным ядерным ударам, геополитика так или иначе на это намекает. Не будет ли информация и реальных, небольших последствиях Чернобыля успокоительной для общества и политиков?
– Евгений Адамов: Чего удивляться? Сегодня утром, находясь в автомобиле, я слушал радиопередачу. В ней выступал известный публичный деятель, чьё лицо постоянно мелькает в новостных сводках. Наш соотечественник, которого нет нужды называть по имени, – всем и так ясно, о ком речь. В своём выступлении он фактически открыто призывал к применению ядерного оружия. Вам, вероятно, известно, что на протяжении многих лет мне приходилось заниматься и вопросами ядерного оружия. Будучи министром, я был вынужден погрузиться в этот вопрос профессионально, поскольку моя карьера началась в ядерной энергетике. Я проходил изучение этих проблем во ВНИИЭФ и ВНИИТФ. Такие люди, как Аврорин и Рыкованов, были и остаются для меня непререкаемыми авторитетами. С моей точки зрения, мы совершили ошибку, прекратив ядерные испытания. Сегодня их необходимо возобновить. После того как мы первыми в мире по сути остановили испытания, их проводили Франция и Китай, а затем к ним присоединились Индия и Пакистан. За эти годы у нас не осталось специалистов, которые лично участвовали в реальных испытаниях. Есть следующее поколение, приближённое к процессу, но непосредственных испытателей больше нет. Скажите, можно ли быть полностью уверенным в исправности инструмента, которым десятилетиями никто не пользовался? К счастью, сегодня существуют математические методы, позволяющие в значительной мере верифицировать состояние арсеналов с помощью моделирования. Однако, отвечая прямо на ваш вопрос, я бы сегодня провёл несколько реальных испытаний. И на эти испытания я бы пригласил тех, кто, как вы совершенно верно отметили, с пугающей лёгкостью готов принять решение о применении оружия. Вот, буквально два дня назад появилась информация, что у президента Трампа возникли мысли о нанесении удара по Ирану, не поддержанные, впрочем, военными. Я считаю, что таким людям необходимо воочию увидеть, что происходит при ядерном взрыве. Им нужно показать сохранившиеся документальные фильмы, заставить их смотреть эти кадры. Они должны понять: такое решение принимается лишь однажды, и после него принимать что-либо будет уже некому.
– Когда можно ждать запуска ОДЭК?
– Евгений Адамов: ОДЭК уже вступил в фазу активного функционирования, и его структура включает три ключевых элемента. Первый элемент – это производство нового топлива. В двадцать четвёртом году мы завершили строительство, сейчас ведутся пусконаладочные работы, и к концу текущего года или в начале следующего начнётся выпуск штатной активной зоны для реактора «БРЕСТ». Сам реактор «БРЕСТ» планируется к вводу в 2028 году.
Что касается третьей задачи, которую мы изначально намечали на 2030 год, и президент Путин упомянул этот срок, то она уже решена в текущем году. В реактор БН-800 уже загружены минорные актиниды. Таким образом, выполнение задачи, о которой мы говорили в контексте проекта «Прорыв», фактически начато уже сейчас.
Теперь о безопасности быстрых реакторов. Быстрые реакторы обладают принципиальным преимуществом: они сами обеспечивают свою безопасность. В отличие от тепловых реакторов, у них имеется избыток нейтронов. В тепловых реакторах количество нейтронов лишь достаточно для производства тепла и энергии: тепло передаётся турбинам и генераторам для выработки электричества, либо используется для отопления городов, теплоснабжения металлургических и химических производств. Все нейтроны в них расходуются исключительно на эту функцию.
В быстрых же реакторах остаются запасные, избыточные нейтроны. На это обстоятельство обратил внимание Энрико Ферми ещё на заре серьёзных атомных исследований, в сороковые годы. Он же предположил, что если направить эти избыточные нейтроны на уран-238, который в огромных количествах накапливается в отвалах, то можно получить плутоний-239. Напомню, что из природного урана лишь 0,7 процента составляет уран-235 – основной рабочий изотоп для тепловых реакторов, а 99,3 процента – это так называемые отвалы урана-238.
Ферми предположил, что бомбардировка избыточными нейтронами урана-238 приведёт к образованию плутония-239. Плутоний-239 – это не только материал для ядерного оружия, так же, как и уран-235, который уже активно используется в атомной энергетике. Сегодня мы начинаем использовать плутоний-239 в мирных целях. В реактор БН-800 уже загружено смешанное уран-плутониевое топливо, которое работает на элементе, не встречающемся в природе – он получается исключительно в результате облучения. Таким образом, быстрые реакторы способны исключить дефицит урана, что является важнейшим аспектом безопасности ресурсного обеспечения.
Теперь о собственно безопасности. Есть у нас замечательный учёный, к сожалению, уже ушедший из жизни – Виктор Владимирович Орлов, которого я ставлю на уровень самого Энрико Ферми. Он является лауреатом премии «Глобальная энергия» (которая, кстати, достаётся в основном зарубежным учёным, но здесь и наши оказались в числе лауреатов). Он выдвинул идею: «Давайте создадим такую активную зону, в которой нарабатывается ровно столько нового изотопа – плутония, сколько сжигается делящегося материала, будь то уран-235 или сам плутоний». В этом случае избыток реактивности, способный привести к аварии, детерминистически исключается. Реактивностная авария, подобная чернобыльской (разгон на мгновенных нейтронах), становится невозможной не вероятностным способом, а детерминистически. Это как ружьё без патрона: выстрелить нельзя не потому, что вы прячете ружьё, а потому что патрона в нём нет. Такой подход возможен только в быстрых реакторах.
Конечно, безопасность быстрых реакторов этим не исчерпывается. Большая часть аварий связана с потерей охлаждения. Если в реакторах типа ВВЭР, CANDU или BWR существуют внешние контуры, то возможна утечка теплоносителя, как это произошло на «Три-Майл-Айленде». Операторы не заметили утечку воды и спохватились лишь за два часа до возможной катастрофы масштаба, сопоставимого с Чернобылем. Интегральная конструкция реактора устраняет эту проблему. Разница между контурным реактором и интегральным – это разница между водопроводной водой, которая течёт по трубам (где труба всегда может порваться и залить соседей), и водой, которую приносят в ведре. Это неудобно, но зато вы гарантированно не зальёте соседа. Быстрые реакторы нового поколения, все имеют интегральную конструкцию. Таким образом, две ключевые проблемы безопасности – потеря охлаждения и реактивностная авария – исключаются конструктивными мерами, превращая эти реакторы в реакторы естественной безопасности.
